РЕДКАЯ ПТИЦА

международный фестиваль
литературных изданий

Проза | Юмор | шифр 684

9 апреля 2017

ИЗВЕРГ

Не уверен – не обоняй!
(Инструктаж. Фагмент)

Осеннее утро выдалось не дождливым, но морозным, однако промозглый ветер рас-шаркивался в хитросплетениях улочек напрасно. Листва и так почти вся облетела, а ушлые горожане семенили, ускорив шаг.
На работу я добрался раньше обычного. Немногословный Шура Москаленко, колдо-вавший над вакуум-насосом, встретил меня вопросом в лоб:
– Ты не знаешь, что за странный у нас сегодня запах?
– Не чувствую. Впрочем, у меня насморк. Может, с «Нагорки» несёт? – предположил я, поскольку институт прилегает к рынку. – А вытяжка включена?
– Понимаешь, тут такая закавыка вышла: двигатель заискрил. Я почистил контакты, но при сборке перепутал. Теперь он крутится в обратную сторону. Ни к чему не прикасайся. Я мотнусь на лекцию, а потом исправлю, как положено.
Запахов в лаборатории всегда хватало. От трезвящего аммиака до тухлятинки серо-водорода. Но проверить, включена ли старушка-вытяжка, было не просто. Огонёк спички колебался то ли от дуновения сквознячка, то ли просто от вашего дыхания, полоска бумаги практически не отклонялась, а чахлый двигатель чудаки-проектанты заткнули куда-то под самую крышу и шум его был не слышен.
Проверяли так. Если включается насос, значит фурычит и вытяжка.
Шура ускакал набираться ума-разума, я прошёл к своему столу. С вечера на нём кто-то забыл брошюрку. «Ароматерапия». Любопытно. Запах нельзя ощутить мысленно. Закрыв глаза, можно увидеть лицо любимой, зажав уши – услышать симфонию. Но попробуйте, вдохнув, ощутить запах копчёной ставридки, если её и в помине нет. Так, листая странички, я придумал забаву. Коли неприятный запах вызывает негатив, а любимый аромат поднима- ет настроение, может, нам всем следует прописать эту самую терапию?
Испытания этично начинать с себя. Однако нос заложен. Что остаётся? Шеф!
Просяник. Александр Васильевич. В Москве защищался, в Милане стажировался. Одна беда – всегда говорит то, что думает. Правда, никогда не думает, что говорит! Прав-долюб! И чем прикажете оздоравливать? Тимьян и орхидея! Карьера и благополучие!
Иначе так и будет до пенсии по съёмным квартирам валандаться.
По соседству – стол Николая Павловича Безверхого. Лучшего тенора среди доцентов. Его даже солистом в Оперный звали! А он ногти грыз, грыз и… не решился. Значится что? Кедр с апельсином! И уверенности добавят, и лишние страхи рассеют.
Теперь – Науменко Раиса Павловна. Дама с претензиями. Всегда думает, что говорит. Правда, никогда не говорит то, что думает! Недавно отмечали её юбилей и мы преподнесли ей подписку на журнал «Юность». Завкафедрой зачем-то интересовался, не подпишет ли кто-нибудь ещё и на «Работницу»? Случай тяжёлый. Но не так страшен чёрт, как его малю- ют. Ромашка с вербеной. И расслабят, и при мигренях помогут. Красота!
Подошёл черёд аспирантов. Взять того же Шуру. Как облагородить бульдозер?! Смешать базилик с бергамотом? Пожалуй! Уйдёт спутанность сознания, ум прояснится…
Едва я вошёл во вкус «пахучей» диагностики, как ввалилась наша гоп-компания. Продолжая живо обсуждать резкое похолодание, друзья столпились у платяного шкафа.
Почти сразу же им вслед пожаловал и Просяник.
– Александр Васильевич, здравствуйте! А у Вас новая куртка? – зарисовалась очаро-вашка Танечка и, подсахарив дольку подхалимажа, добавила: –Моднючая! Дорогая, да?
– Здравствуйте! К зиме вот прибарахлился. Ещё и костюмчик из химчистки забрал, – моложавый педагог грациозно крутнулся, как на подиуме. – А чем так «смачно» пахнет?
Проверенный штамп, пока вас не было, ничем не пахло, попахивал наглостью. Все деликатно промолчали.
– А вытяжка включена? – полюбопытствовал шеф и резво, так что я не успел вымол-вить и словечка, шагнул к выключателю.
Включена! Включена! Из толстенного шланга стало брызгать масло. Все ошарашенно замерли. Васильевич, опешив, отскочил, затем, изловчившись, оборвал масляную феерию. Фонтан затаился. По одежде текли струйки вязкой мути.
– Мерзавцы! Гады!! Паразиты!! Совсем охренели?! Кто это подстроил?
– Это Шура. Наш Шура. Случайно. Обещал исправить, – попробовал я заступиться.
– Вражина! Свинтус! – шеф всё ещё кипятился, однако трагикомизм был очевиден, и, взглянув на «моднючую» куртку, он вдруг рассмеялся, – вот уж обновил, так обновил!
Пряча улыбки, мы помогли снять испачканную одежду. Просяник, капризно и даже обиженно (его можно понять) попросив, чтобы всё отнесли в препараторскую, заторопился. Видок у него был что надо! Шик-модерн! Галстук в тон голубой рубашке, белоснежный халат вкупе с тёмно-синим двубортным пиджаком. Полуботинки, из которых сиротливо маячили одинокие волосатые ноги, тоже не подкачали и смотрелись вполне гармонично.
Выдохнуть и вновь набрать воздуха не успел никто.
Дверь отворилась. Соискатель Серёжа Шапошников. В свитере грубой вязки.
Полюбопытствовав, что за дикое амбре, и, не дожидаясь ответа, проследовал к вы-ключателю. Руку он протянул ещё издали и маслица ему досталось не так уж и много. Чер-тыхнувшись, Серёга грозно поинтересовался, что сие значит. Выслушав ответ и обозвав «мерзавце-гадо-паразитом» теперь уже не всех, а только Шуру, стал чистить брюки абсор-бентом с ваткой, смоченной гексаном. Отработанные кусочки складывал возле мойки. Но Коля (так и тянет уточнить, предусмотрительно) уже включил там горелку. Вспыхнуло моментально. Все сбежались на голубой огонёк. Потом отпрянули, заметались. Казусеву подвернулось асбестовое одеяло, Коле – эксикатор, Танюша наткнулась на ящик с песком. Водичкой полили, песочка подсыпали, одеяльцем укрыли. Фу-у. Можно было перевести дух.
Теперь, помимо прочего, пахло ещё и горелым.
Дверь отворилась. Безверхий. Сморщив нос, не уточняя, чем благоухает (собственно, какая разница?), доцент-старожил направился прямиком к злополучной кнопке.
Вытяжка работала! Насос-изверг (от слова извержение?) ритмично пульсировал!
Палыч, смиренно склонив голову и разведя руки в стороны, с ужасом взирал на взбе-сившийся агрегат. Мы корчились, давясь от смеха, буквально катаясь по полу.
Серёга, собрат по несчастью, первым пришёл в себя и вырубил безумную машину. Тенор тотчас заголосил, взяв столь пронзительную ноту, что позавидовала бы и Монсеррат Кабалье. Забегав, он стал выкрикивать: «Провокация! Провокация!». При чём тут провока-ция? Мы же не умышленно! Разве можно так безответственно разбрасываться терминами?!
Вволю накричавшись и набегавшись, доцент избавился от промасленной одежды. С невинным видом услужливо предложили помочь ему отнести их лаборанткам.
На занятия вокалист направился в накрахмаленном халате. Под ним проглядывали коричневый пиджак с заострёнными лацканами и рубашка цвета беж. В отличие от Прося-ника, галстук был подобран им в тон пиджака, а ноги, хотя и выглядели не менее сиротли-во, были менее волосатыми. Полуботиночки с узким носочком общей картины не портили.
И тут… Лёгок на помине! Герой дня, Шурик!
– Запах такой странный! Горело что-то? А вытяжка работает?
– Иди ты, – Серёга хотел было попонятнее, по-народному напомнить горе-мастеру алгоритм проверки, но сдержался – Иди, проверь!
Бог милостив. У Раисы Павловны в то утро занятий не было. Иначе никакая презумп-ция невиновности не уберегла бы нас от божьей кары. Впрочем, брючные костюмы мадам не признавала: ей казалось, что её ножки и без эпиляции смотрятся всем на загляденье.
* * *
О чём думали полусонные студентки при виде полуодетых педагогов, история умал-чивает. Думаю, прозорливые читатели могут и сами догадаться.