РЕДКАЯ ПТИЦА

международный фестиваль
литературных изданий

Проза | Лирика | шифр 684

9 апреля 2017

ДОБРОПОЛЬЕ

Неразлучная троица – я, столь же патлатый Вовка Персов и кучерявый Серёга Буб-лик, железно уверовавший, что ближе к телу не рубашка, а майка – потопала по институт-ским коридорам. Ни о чём не предупредив, даже не посоветовавшись, Бублик уже обо всём договорился. Ему был рекомендован некий Просяник – учёный из молодых, да ранний.
Угловая комната на третьем этаже выглядела необычайно светлой: не было ни штор, ни занавесок, а бархатистые солнечные лучи, не стеснённые широколистными тополиными кронами, придавали ей какой-то совсем уж нарядный и праздничный вид.
Студентов второго курса встретили приветливо:
– Мы о вас наслышаны. Давайте знакомиться. Александр Васильевич. Можно просто Саша. Занимаюсь азиридинами, а в целом – стереохимией азота.
– Бублик. До института окончил техникум с красным дипломом.
– Персов. Призёр Всесоюзной олимпиады.
На фоне друзей я выглядел далеко не блестяще: техникумов не осилил, в районных олимпиадах… М-да.
– Ронин. Не азиридин, но всё же. Может, Вы и со мной, так сказать, позанимаетесь?
– Почему бы и нет? Работать будете с аспирантом Мищенко. Андрюша, подойди к нам, пожалуйста – позвал он юношу, сооружавшего под вытяжкой замысловатую стеклянную конструкцию.
Обступив «Сашу», стали обсуждать, кому какая достанется тема. Я же, не шибко въезжая в абракадабру терминов, не понимая их сути, просто разглядывал «аспиранта».
В не марком синем халате с пуговицей, вырванной с мясом, Андрей не походил на зазнайку-отличника. Скорее, герой мультика «рыжий, рыжий, конопатый» после школы ударился в химию. Множество веснушек, острый нос, ямочки на щеках. И наряду с этим – мозолистые руки мастерового. Всем своим обликом он красноречиво давал понять: утюг, расчёска и подобные им штучки-дрючки придуманы людьми от нечего делать.
Задачи распределили к общему удовольствию: друзьям – сложные многостадийные синтезы, мне – простейший. Простейший в исполнении. На бумаге всё выглядело солидно.
– А когда, по каким дням приходить?
Мой вопрос вызвал недоумение. Учеба сжигает время до часу, из института выстав-ляют в десять, суббота – как карта ляжет, воскресенье – выходной.
– А когда же готовиться к занятиям?
– Меня это совершенно не волнует, – ответил свежеиспечённый «шеф». – Но поверь-те, толку от работы «по два часа три раза в неделю» не бывает.
Мне выпала «Реакция циклоприсоединения». Проще пареной репы. Андрей выделил некое соединение. Как установить структуру? Проверить, вступает ли оно в типичные ре-акции. Задачка поистине для участника районной олимпиады. Взять два вещества: одно полученное Андреем, другое – известное со времён Ломоносова. Раствор запаять в ампулу. Месяца через два взглянуть: ну, как там, не случилось ли чего?
Заполнив десятка два ампул, я остался безработным. Ну, не совсем. Чтобы не лез с глупыми вопросами и не путался под ногами, меня обязали мыть посуду. За Андреем, а иногда, по-дружески, и за ребятами. Приходилось ли вам в жизни мыть посуду? А по суду?! Холодной водой кастрюлю, в которой готовили жирную курицу, не отмыть. Хоть тресни! Достичь эффекта можно, лишь подобрав все условия и средства.
После Андрея грязной химической посуды ежедневно скапливалось, как после обеда в приличном пионерском лагере – его научные интересы были безграничны. Возникавшие при мытье задачи были почище, в смысле сложнее, чем замысловатые синтезы, доставшие-ся друзьям. Иногда, даже при ополаскивании холодной водой, из колб валил бурый дым, реже зелёный или красный. Часто неудержимое содержимое начинало жутко шипеть и булькать. И было непонятно, нужно ли немедленно бросать колбу подальше, как гранату с выдернутой чекой, и падать на пол, прикрывая от осколков голову руками, либо на этот раз обойдётся. Пошипит, пошипит и перестанет.
Предварительно отмытая всячина складывалась в громадную эмалированную ка-стрюлю с голубой каёмочкой. Взгромоздить её потом на огонь (кастрюлю!), чтобы варить воду с посудой вместо курицы, удавалось только вдвоём.
Ещё была кошмарная двухведёрная бутыль. Для «дерьмо-сливов». В неё без разбору собирали остатки реакционных масс. Разочек, когда я вылил очередное творение Андрюши, заклокотало и там. К счастью, крышкой закрыть не успел. Гуща вспузырилась и, радуя глаз всеми цветами радуги, стала извергаться через горлышко. Завкафедрой в тот момент, как назло, проходивший мимо, заметил, что не те мы ставим эксперименты и не там.
Не те и не там! Что тут возразишь?
Даже ассистировать Андрею поначалу было мудрено. Он собирал установку для пе-регонки – требовался паук. Я тянул время, тайком выясняя, как эта мерзость выглядит и где прячется. Оказывалось, паучок – всего-навсего простейшее малоподвижное приспособление для сбора фракций. С тремя, реже четырьмя, стеклянными ногами-отростками.
Домой ежедневно возвращался поздно. Изрезанные стеклом не отмываемые руки, костюмы, прожжённые где попало, с гнусными, не выветриваемыми запахами. Родители сносили всё смиренно, не опасаясь влияния дурной компании. Я не усугублял, не афиши-ровал, что полдня бродил по кафедре в поисках выродка семейства членистоногих, а, нама-явшись, для разнообразия, учился мыть посуду.
Спустя несколько месяцев, как Д*Артаньян в погоне за подвесками, из приятелей в лаборатории я остался один. Бублик перевёлся на «Технологию резины» – там светят при распределении более козырные места. Персов в погоне за жар-птицей метнулся на плазмо-химию. Ещё бы! Наука будущего. И руководитель – ректор.
У нас всё оставалось по-старому: командовал парадом Александр Васильевич, я, под недремлющим оком Андрюши, проходил курс молодого бойца.
Отдыхали по субботам. Накануне вечером Андрей обычно проникновенно говорил:
– Работать так больше нельзя (Дошло, наконец! Неужели сам догадался?). Вакуум – дрянь (Тьфу! Уж я-то думал!). Насос не вытягивает. Надо бы перебрать. Поможешь?
Насосы в институте обычно промывали, заодно меняя масло, раз в год. Андрей умудрялся «загнать» его за неделю. Пока откисали детали, мы расслаблялись. Андрей разговаривал со мной, как с равным. О химии и жизни, о химиках и не химиках. Это с избытком компенсировало «потерянный» выходной. Правда, к занятиям мне приходилось готовиться в ночь с субботы на понедельник. Тридцать шесть часов – тютелька в тютельку недельная норма для самоподготовки студентов младших курсов.
Прозорливость Андрея и Саши не имела границ – время «собирать камни» пришлось аккурат на мои зимние каникулы. Лучший отдых – смена работы. Не места работы, а вида. Просяник забрал приготовленные нами образцы в Москву: в Институте химической физи-ки, в лаборатиии Рэма – Ремира Григорьевича Костяновского – был единственный доступ-ный нам прибор ядерного магнитного резонанса. Каждый атом откликается на свою радиоволну, у каждого свой «хит». Покажи мне свой сигнал и я скажу, кто ты и какое у тебя окружение. Спустя неделю мы рассматривали спектры синтезированных соединений. Мной синтезированных! Мной! Не известных ранее.
Примерно в это же время Андрей случайно познакомился с моей кузиной и сильно ей понравился. Она ему, вроде бы, тоже. Пытаясь сосватать этих стеснительных до безобразия, я организовывал вечеринки, чуть ли не надуманные дни рождения. Они танцевали, он её провожал. И всё-таки не сложилось, не подошли они друг другу.
После окончания института наши дороги чуть разошлись. Хотя я и выбрал возрож-дённую Андреем тематику – оксим-нитронную таутомерию.
И вот пока я возился с эфемерными таутомерами, Андрей влюбился. В аспирантку. Чужую. Не свою и не Просяника. Абсолютно чужую. Членистоногое, пригревшееся на кафедре пластмасс. Влюблённый не придумал ничего лучшего, чем преподнести в качестве свадебного подарка безукоризненную диссертационную работу. С иголочки. Вначале выполнив вместо избранницы экспериментальную часть, затем накропав теоретическую.
Сыграли свадьбу. По-людски, в престижном ресторане. Я, как последний идиот, громче всех орал «Горько!» – теперь-то у Андрея всегда будут пришиты все пуговицы.
Вместе они прожили недолго. Дождавшись подтверждения ВАК, она его бросила. Результат был ужасным. Андрей, безотказный Андрей, не вынес предательства. Безотказ-ный Андрей сломался. Диагноз поставили мудрёный, но, по сути, смертельно простой – лимфогранулематоз. Рэм, используя немыслимые связи, по неимоверному блату устроил лечение в радиологической клинике в Обнинске. Даже Рэм, великий маг и волшебник Рэм, опоздал. Поговаривали, во всём виновата химия. Ну, при чём тут химия!?! В этой клинике лечились тысячи, а химик был только один.
Мы метались по городу, ублажая коньяками-конфетками холёных чинуш; тонули в болоте бермудского треугольника самой гуманной медицины, доставая всеми правдами и неправдами «Винкристин» или «Винбластин»; писали, моля о помощи, слезливые, лживые письма в облздрав, вынуждая подписывать их далёкого от всего этого ректора. Нового, заменившего плазмохимию силикатами. Делали всё скорее для самоуспокоения. Не в силах тупо сидеть, сложа руки. Сидеть и ждать. Мы знали, никто и ничем помочь уже не может.
После Обнинска Андрей отправился домой, к родителям. Домашняя курочка, тёплое базарное молочко да материнская любовь тоже ведь могут сотворить чудо? Могут, но увы… Андрея забрали в больницу. Вскоре я поехал его проведать.
К невзрачному зданию вела аккуратная асфальтовая дорожка. Бордюр и деревья были прилежно выбелены, прошлогодней листвой и не пахло. Зато уже распускались серёжки тополиных цветочков, проглядывали малюсенькие, будто игрушечные, листики сирени.
Мелькнула нелепая мысль, а вдруг? Вдруг всё ещё мистически образуется. Как с от-таявшей травинкой, пробивающейся сквозь асфальт. Однако едва я переступил порог туск-лого, медикаментозно-леденящего корпуса, вспыхнувшая хлипкая искорка погасла.
В непомерно большой, тоскливо-унылой палате веяло прохладой: северную сторону не обогревало робкое апрельское солнце. Да и плотные занавеси плохо пропускали свет.
Андрей был один. Поднялся навстречу, кутаясь в стиранный-перестиранный казен-ный байковый халат. Его, видимо, слегка знобило, но выглядел он, как обычно. Только ещё сильнее заострился нос и ямочки на щеках стали почти не заметными.
Я сидел рядом с больничной койкой, общаясь, как учёный с учёным, на равных. По-дарил автореферат своей диссертации – она впечатала кусочек и его души, а на титульном листе впервые официально красовалось: научный руководитель – Просяник Александр Васильевич. Саша…
Выпускник школы Мищенко, ученик Просяника, как когда-то в самом начале, я тя-нул время, но, чего раньше и представить себе было нельзя, не мог смотреть Андрею в гла-за. А он выпытывал, что новенького, журил, что не захватил письмо Рэма, рассуждал о планах дальнейшей совместной работы.
Толстая медицинская монография, с названием соответствующим диагнозу, пылилась на прикроватной тумбочке – всё до мельчайших подробностей он знал о своей болезни. Но, как всегда, Андрей не верил авторитетам, не сомневался, что сможет доказать то, что прежде не удавалось доказать никому. Его наука, его химия всегда была наукой чудес.
Вот и всё.
Андрея похоронили на родине, в затерявшемся среди степных просторов городке с чудны′м, сказочным названием.
Андрюша был родом из Доброполья.